Такое «энергийное» понимание человека как субъекта исторически связано с восточ-нохристианским видением мира и бытия. Как полагает С.С. Хоружий, здесь можно об-наружить религиозные и антропологические параллели к синергетическим процессам, впервые открытым не во второй половине ХХ-го века, а в практике исихазма. По-видимому, коммуникативно-сенергийная интерпретация прав человека может быть согласована не только с научными, но и современными религиозными представления-ми.
Человек становится человеком через диалог. Но диалог возможен только в правовом пространстве коммуникации, впрочем, как и монолог, только это будет иная коммуни-кация, которая может быть основана и на личной несвободе. Но тем же парадоксаль-ным образом формальная несвобода может быть таковой только при наличии коммуни-кативной свободы. Чтобы быть несвободным, необходимо осмысливать и «проговари-вать» свою несвободу. Несвобода в этом смысле «дискурсивна» и является следствием изначальной человеческой свободы. Животное, по природе лишенное чувства комму-никативной свободы, не может быть несвободным в принципе. Таковым его может лишь считать тот, кто сам обладает коммуникативной свободой. Любая свобода, в том числе свобода правовая, имеет коммуникативную природу. И в этом своем качестве свобода противостоит произволу, разрывающему пространство правовой коммуника-ции. Но это означает также, что свобода никогда не бывает в строгом смысле слова ин-дивидуальной, она всегда есть свобода-с-другими.
Предпосылкой коммуникации является не только свобода, но и равенство. Специфика коммуникативного равенства как раз и заключается в том, что представляет собой своеобразное равенство в неравенстве. Субъекты коммуникации созданы «по образу и подобию» коммуникации. Это означает, что при всем своем неравенстве они должны обладать определенными идентичными, равными качествами, делающими возможной саму коммуникацию. Так, для того чтобы понимать друг друга и взаимодействовать, они должны обладать одинаковыми, равными средствами коммуникации (включая коды и каналы связи), одинаковыми психосоциокультурными задатками, принадлежать к одному и тому же жизненному миру.
Понятие правового субъекта начинается с признания права на имя. Имя – это не то, как другие называют человека, а то, как он сам себя называет, заставляя считаться с этим других. «Приписывание» имени всегда создает ситуацию виртуального субъекта, которому и права «приписываются» внешним актом признания, но таким образом не может возникнуть субъект в собственном смысле слова, т.е. лицо, обладающее, вла-деющее именем и способностью действовать от своего имени (актуальный субъект). По А.Ф. Лосеву, имя магично и мифологично. Через идентификацию себя с определенным именем конституируется сам субъект как правовая личность. Даже обращение «эй, ты!» подразумевает: «эй, ты, имени которого я не знаю! (или специально не называю)». Обращение возможно только к персоне; оно предполагает персонифицированность, т.е. имя. Право на имя предполагает и право на ответ (на диалог), а в определенных случаях и обязанность отвечать. В этой коррелятивной способности спрашивать и отвечать, как раз и заключено основание социального достоинства человека, имеющего значение аксиологического условия его правосубъектности. Не случайно и П. Рикёр полагал, что «определение человека как человека способного (capable) – это определение философской антропологии, которая и является фундаментом моральной и правовой философии».
Быть субъектом в социальном ракурсе означает быть субъектом права, т.е. иметь те права, которые неотъемлемы от субъекта как коммуникативного деятеля. В этом за-ключается онтологический смысл самого права на коммуникацию, независимый от его современных интерпретаций в международном праве. Именно в таком контексте может быть прочитана давнишняя уже идея, поддержанная, в частности, Л.С. Мамутом, согласно которой права человека – это коренные качества, имманентные человеку как жизнедеятельному существу и «которые нельзя отделить от него без явной угрозы потерять в нем члена общественного союза». Здесь права человека предстают как реальные субъективные права, имеющие все необходимые признаки именно права. К таким правовым признакам необходимо отнести следующие: 1) принадлежность человеку как субъекту, притязающему на определенную меру свободного социального поведения, обеспеченную обязанным поведением других субъектов; 2) «оправданность» данных притязаний выводится из правовых норм, объективированных в различных первичных и вторичных правовых текстах и легитимированных в рамках жизненного мира социума; 3) общеобязательность соответствующих норм обеспечивается всем порядком таких коммуникативных отношений, включая легитимную самозащиту, а также возможность непосредственно социального, а при определенных обстоятельствах и государственного (межгосударственного) психического и физического принуждения к правона-рушителю.
Из этого вытекает ряд важных следствий. Права человека (как и право в целом) не есть сфера чистых идей, фантазий, пожеланий, умозаключений каких-либо отдельных индивидуумов, групп, политических партий. Они коренятся в жизненном мире человека и общества и являются частью эмпирической действительности. Права возникают и существуют как результат интерсубъективных, коммуникативных взаимодействий и к ним вполне применимы слова К. Хессе: «В исторической действительности свобода и равенство индивидуумов никогда не были «заданы природой», а существовали лишь постольку, поскольку они актуализировались в действиях людей». В этом смысле права человека предстают как синергийные и актуальные феномены, существующие в формате правовых отношений между субъектами. Еще раз подчеркнем нашу позицию: субъективное право существует как таковое только в том случае, если ему коррелятивно соответствует поведение правообязанных субъектов. Субъективное право всегда относительно, оно «относится» к чьим-либо обязанностям: общим, абсолютным или конкретным. Именно этим оно отличается от просто дозволенного поведения. Реализация субъективного права вне правоотношения также невозможна, как невозможен диалог в отсутствии двух сторон. Ведь само субъективное право создается не субъективным способом восприятия своих действий, а интерсубъективным взаимодействием сторон. Причем такое взаимодействие опосредуется не визуальным контактом (который не исключается), а легитимированными правовыми текстами. Именно через правовые тексты, определяющие взаимосоотнесенность поведения, субъект находится в правовых отношениях, взаимодействует с теми, кого он никогда не видел, а возможно, и не уви-дит.
Социально ориентированные действия людей всегда имеют текстуальную форму, а в определенных случаях они специально направлены на создание текстуальной формы. На этом основано отличие первичных и вторичных правовых текстов, без которых право не существует, следовательно, не существуют и права человека.
Все, что имеет смысл, осмысливается через знаковую форму. Так устроен человече-ский мир. Известно, что совокупность знаков, создающих смысл через их интерпрета-цию, называется текстом. Социальный мир познается через тексты. Никакое право не может существовать вне своего текста. Этим объясняется то, что любое право, принад-лежащее человеку, всегда по необходимости артикулировано, т.е. проговаривается как право и осмысливается как право через правовой текст. Например, право на имя вы-ражается в действиях от своего имени, в притязании на признание этого имени как имени субъекта, в коммуникативных актах от собственного лица. Действия правообя-занного субъекта состоят в актах признания данного «именного» действия, в ответе на эти действия, в коммуникативном диалоге с данным лицом.
Все эти акты представляют собой вторичные правовые тексты. Они настолько хаби-туализированы, что осуществляются «автоматически» и их «естественность» довольно редко подвергается сомнению. Тем не менее, их нормативность опирается на первич-ные правовые тексты, в качестве которых выступают все тексты, из которых следует (интерпретационно выводится) необходимость признания правосубъектности другого лица.
Вторичным правовым текстам всегда соответствуют тексты первичные, бытие кото-рых определяет саму возможность существования субъективных прав. Но само по себе существование какого-либо текста, например, текста закона или международного пакта о правах и свободах человека еще не свидетельствует о существовании права и прав. Для этого нужен не просто текст, а его правовая интерпретация и легитимация в действиях субъектов, т.е. первичные правовые тексты создаются вторичными правовыми текстами и лишь их интертекстуальное единство создает феномен субъективных прав и правовых обязанностей человека. Следовательно, субъективное право, как вторичный текст, всегда существует в рамках определенного контекста, возникающего в границах жизненного мира общества.
Любое субъективное право нормативно, любая правовая норма конституируется пу-тем реализации коррелятивных прав и обязанностей. Таким образом, нет прав человека без правовых норм и нет правовых норм без прав человека (субъективных прав). Пра-ва человека как субъективные права едины по своей природе, но различаются по тек-стуальным способам выражения, включая первичные текстуальные привязки, которые могут иметь официальную государственную и неофициальную социальную формы. Права человека, таким образом, можно охарактеризовать как правовое многоединство (единство в многообразии). Такое правовое многоединство и есть единство рекурсив-ных, аутопойетических правовых коммуникаций.
Изложенный взгляд на права человека, вытекающие из признания их коммуникатив-ной природы, означает также, что права не могут существовать вне коммуникации, а, следовательно, и вне правовых обязанностей и морально-правовой ответственности. Права человека как мера его социальной свободы оказываются неразрывно связанны-ми с ответственностью. Суть правовой свободы как раз и заключается в том, что она есть ответственная свобода, или свобода через ответственность. Причем эта ответст-венность предполагает коммуникативную взаимность. На это обратил внимание В.А. Лекторский, который, вполне в духе Ю. Хабермаса, писал в этой связи: «Свобода как неотъемлемая характеристика гуманистического идеала мыслится не как овладение и контроль, а как установление равноправно-партнерских отношений с тем, что находится вне человека: с природными процессами, с другим человеком, с ценностями иной культуры, с социальными процессами, даже с нерефлексируемыми и “непрозрачными” процессами моей собственной психики. В этом случае свобода понимается не как выражение проективно-конструктивного отношения к миру, не как создание такого предметного мира, который контролируется и управляется, а как такое отношение, когда я принимаю другого, а другой принимает меня. (Важно подчеркнуть, что принятие не означает простого довольствования тем, что есть, а предполагает взаимодействие и взаимоизменение). При этом речь идет не о детерминации, а именно о свободном принятии, основанном на понимании как результате коммуникации. В этом случае мы имеем дело с особого рода деятельностью. Это не деятельность по созданию предмета, в котором человек пытается запечатлеть и выразить самого себя, т.е. такого предмета, который как бы принадлежит субъекту. Это взаимная деятельность, взаимодействие свободно участвующих в процессе равноправных партнеров, каждый из которых считается с другим и в результате оба они изменяются».
Способность отвечать, т.е. в текстуальной форме создавать и поддерживать комму-никацию, является конститутивным признаком человека, охватывающим и сферу правовой свободы. Ответственность в этом смысле можно определить как сознательную направленность действий субъекта на реализацию нормативно должного и нормативно возможного в соответствии с социальными ожиданиями. Ответственность субъекта формируется как правовая установка на выполнение тех внешних текстуально-нормативных требований, которые к нему предъявляет общество. Интернализированные субъектом, они становятся основой мотивации его ответственного поведения, глубинным регулятором которого служит совесть. Ответственность формируется через диалог. Диалог возможен только между собеседниками, «признающими, что истина и справедливость одновременно трансцендентны и потенциально имманентны по отношению к ним. Так что диалог является одним из путей социализации людей, одним из лучших средств персона-лизации».
Проблема коммуникативной ответственности серьезно разрабатывалась в русской философии (Ф.М. Достоевский, П.А. Флоренский, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, М.М. Бахтин) и в западном варианте экзистенциализма. Г. Марсель, например, писал; «Я полагаю себя как личность в той мере, в какой я принимаю на себя ответственность за то, что я делаю и говорю…». Поэтому, делает вывод историк философии Ф. Каплстон, «эффективное обязательство есть свобода; однако хотя идеи свободы и обязательства подчеркиваются и Марселем и Сартром, первый не рассматривает свободу как безот-ветственную и тотальную. Хотя личность реализует себя как таковая только в обяза-тельстве (в работе, в действии, в течении жизни), сущность личности не исчерпывается отдельным обязательством, поскольку она причастна бытию, его началу и концу. Другими словами, личная свобода есть ориентированная свобода, ориентированная на других и, в конечном счете, на Бога: она основывается на Бытии и направлена к Бытию».
Такая позитивная ответственность есть правовая ценность, но она не является одно-уровневой с правовой ответственностью, вытекающей из факта совершения правона-рушения. Позитивная правовая ответственность является «естественным» коммуника-тивным условием существования самой правовой обязанности и коррелятивного ей субъективного права человека.
Антрополого-коммуникативный подход к проблеме прав человека позволяет увидеть обусловленность права именно человеческими качествами: свобода, ответственность, субъектность, инаковость, равенство, собственность как правовые феномены возника-ют не сами по себе, а в виде необходимых системных компонентов социального чело-веческого бытия. Именно это обстоятельство определяет человекоразмерность права и его развитие в рамках коммуникативной парадигмы. Самым «естественным», самым незаметным и самым человечным является изначальное неотъемлемое право – право на коммуникацию, т.е. право быть человеком как субъектом межчеловеческих отношений. Его отравной точкой является осознание своего «я» в соотнесенности с другими «я». Это право одновременно предполагает и право быть самим собой, а значит, и право быть другим. Только при реализации данного права - права быть коммуникативно свободным в условиях социальной «несвободы» - возникает и любое другое право человека, включая право на жизнь. Право на коммуникацию выступает своеобразным основанием всех иных прав человека. В таком контексте оно напоминает «основную норму» Г. Кельзена, выступая мыслимой предпосылкой существования субъективного права как такового. И все же это не только мыслимое, но и наличное право, право – притязание. Но его конституирование требует не только действий субъектов, но и определенной рефлексии, а также дискурсивных практик.
Все возможности человеческого поведения, способствующие развитию и упрочению коммуникативных отношений, при их артикуляции, легитимации и актуализации трансформируются в субъективные права человека. Поэтому права, действительно, не даруются, а формируются совместными действиями субъектов, а иногда и «завоевыва-ются». Во всяком случае, права человека, укореняясь в общем для всех жизненном ми-ре, должны «завоевывать» политическое пространство. Основные права человека полу-чают свое правовое значение только через их включенность в государственно правовые коммуникации. Их опосредованность государством совершенно необходима именно для возникновения эффекта права. Но государство является лишь одним из субъектов таких правовых коммуникаций, которые от этого не только не утрачивают своей человекоразмерности, но, наоборот, именно через нее приобретают синергийный правовой эффект.
Таким образом, права человека представляют собой единство легитимированных правовых текстов, включающих нормативное поведение субъектов, действующих в собственных интересах и обеспеченное исполнением обязанностей другими субъекта-ми. Легитимация является процедурой, подтверждающей справедливость соответст-вующих правопритязаний. Справедливость неразрывно связана с представлениями о должном в праве и, наряду со свободой и ответственностью, является наиболее яркой аксиологической характеристикой прав человека.
В понимании справедливости, да и в конструировании самих прав человека всегда задействованы социальные интересы. Но поскольку интересы и заинтересованное по-ведение определяются различными, в том числе, социокультурными обстоятельствами, конкретный «каталог» прав и обязанностей человека и гражданина исторически изменчив и соответствует закономерностям развития правовой культуры в рамках конкретного хронотопа. Тем не менее, границы становящихся прав и свобод человека и гражданина определяются границами социальной коммуникации. В этих же границах легитимируются правовые ценности. Этим объясняется особое значение дискурсивных практик, целью которых является выработка взаимопонимания и коммуникативного согласия. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сегодня, например, само право на коммуникацию «специализируется», формируется на новых уровнях и с новым обогащенным содержанием, соответствующим потребностям фор-мирующегося глобального информационного общества.